Царевич Котик

Память о деде Константине сохранилась лишь на крошечной фотографии из военного билета. В предвоенные годы снимков делали мало, а те, что были, поглотил огонь Великой Отечественной.

После войны бабушка Лида, чьи светлые локоны и сияющие глаза вызывали ассоциации с Любовью Орловой, принесла в фотомастерскую едва различимый, поблекший портрет своего любимого Котика. Это ласковое прозвище, "Котик", образованное от строгого имени Константин, символизировало счастливое время, когда юная Лида ответила согласием на предложение студента Костика Скворцова.

— А как жилось тогда, до войны? — любопытствовал внук Пашка. — Дедушка был похож на настоящего царевича?

У Пашки, с его пронзительно-голубыми глазами и курносым, усыпанным веснушками носом, всегда вызывала интерес большая чёрно-белая фотография, висящая в бабушкиной комнатке. Бабушка Лида вновь и вновь повествовала о том, как однажды отнесла крохотный снимок Котика к проворному фотографу Вазгену, армянину по происхождению, который совершил настоящее волшебство. Он усадил Лиду, тогда ещё юную красавицу, а не бабушку, на стул, накрылся тёмной накидкой и произнёс традиционное «сейчас вылетит птичка». Щелчок затвора — и образ молодой Лиды был навеки запечатлён. Затем дядя Вазген умело увеличил и подправил карточку Котика, объединив два изображения. Так родилась их единственная совместная фотография, ставшая объектом пристального внимания Пашки.

Дедушка Константин представлялся Пашке сказочным царевичем: с чёрными, будто взлетающими бровями, непослушными волосами, высоко приподнятыми над лбом, и прямым, открытым взглядом — вылитый Иван-царевич из его любимой книги сказок! Рядом с ним на снимке была белокурая красавица, совершенно не похожая на бабушку Лиду, которую Пашка знал. Бабушка носила платок, была пухленькой, словно пышная булочка, и источала ароматы тёплого молока и корицы. Женщина же на фото выглядела как кинозвезда: с чётким контуром подбородка, локонами, ниспадающими на плечи, и такими же выразительными, «разлётными» бровями, как у Царевича, — словно крылья ангела. Бабушка Лида немного обижалась на Пашку за его нежелание узнавать её на этом портрете:

— В юности мы все выглядим как царевичи и царевны!

Затем бабушка снова возвращалась к рассказам о героических подвигах деда Константина, о его бесстрашной гибели, когда он вызвал огонь на себя. Пашка слушал эти истории не в первый раз, но каждый раз они завораживали его. После каждого рассказа он неизменно подходил к портрету в бабушкиной спальне, внимательно рассматривал Царевича, пытаясь найти хоть малейшее сходство с собой.

— Я не похож из-за бровей — у него такие заметные! А у меня….

Действительно, брови у Пашки были почти незаметны. У людей с рыжими волосами часто бывают такие светлые, невыразительные брови. Зато всё его лицо было усыпано веснушками.

— Это потому что солнышко тебя любит, — с нежностью улыбалась бабушка Лида.

Она безмерно любила Пашку, почти так же сильно, как когда-то любила своего Котика.

По ночам она часто лежала без сна, погруженная в воспоминания. Самые яркие моменты нахлынывали под утро, когда первые лучи рассвета проникали в спальню, и портрет Царевича с Царевной, как его называл Пашка, казалось, оживал. Царевна Лида на картине словно еле сдерживала улыбку. А Царевич Котик, напротив, выглядел суровым, нахмурив свои живописные, дорисованные Вазгеном брови, будто строго о чём-то спрашивал.

И бабушка Лида начинала мысленно оправдываться.

— Видишь, Котик, какой я стала — совсем постарела. Ты бы меня, наверное, теперь и не узнал.

Но, конечно, Котик спрашивал её совсем не об этом.

И Лида мысленно объясняла ему всё — сотни, тысячи, даже сотни тысяч раз.

Она не изменяла ему. И мысли такой у неё никогда не возникало. А письмо, которое «заклятая подруга» Тома отправила Котику, было наглой ложью. Томка ведь сама была влюблена в Котика и мучительно завидовала Лиде.

— Она завидовала нашему счастью, понимаешь? Нашей любви, — повторяла про себя бабушка Лида.

И снова ей слышался немой укор: — Но откуда же тогда взялся мальчик, если ты была верна?...

Иногда воспоминания причиняли боль и ужас. Но порой, напротив, нахлынет светлое мгновение, и кажется, будто взошло солнце, озаряя и согревая всё вокруг.

Таким солнечным теплом был наполнен майский день сорокового года, когда строгий, темноволосый Константин впервые стал для неё просто Котиком. Май сорокового… Как же всю ночь заливался соловей в кустах! И какой дивный аромат исходила от белой сирени — целый букет Котик принёс застенчивой, светловолосой Лидочке. В то время Лидочку ждали экзамены и выпускной, но могла ли она думать об учёбе, когда сердце было наполнено лишь любовью? То ли от первых поцелуев, то ли от пьянящего запаха сирени, но голова её кружилась, и готовиться к экзаменам было совершенно невозможно. «Да и зачем мне эти экзамены?» — думала Лидочка, делясь своими мечтами о будущем с лучшей подругой Томкой:

— Если не сдам экзамены, ничего страшного! Ведь главное не оценки и не эти формулы, а любовь. Мы с Котиком решили: как только я окончу школу, сразу поженимся. Я стану женой! Будем воспитывать детей. Котик мечтает о сыне и дочке, которых хочет назвать Костиком и Лидочкой. Я их уже ясно представляю, наших малышей. Я стану самой лучшей женой, ведь этому не учат в школе. Тут нужен настоящий талант — талант любить.

— Верно, этому не научишься. Повезло же тебе, Лидка, — говорила Томка, сжимая кулачки так сильно, что костяшки белели. Но Лида, погруженная в своё счастье, этого не замечала. Счастливые люди часто не обращают внимания на мелочи.

Лида успешно сдала школьные экзамены, но в институт не поступила из-за высокого конкурса. Однако это её не огорчило — она пошла работать в хлебопекарный цех. О, как же Лидочка обожала свою работу, пьянящий аромат свежего хлеба и осознание того, что, будучи столь юной, она занята таким важным делом — кормит людей! Белая косыночка удивительно ей шла, лучше любой самой модной шляпки. Пролетела осень, наступила зима — весёлый Новый год, несущий надежды на то, что сорок первый год будет спокойным, предсказуемым и счастливым. Для Лиды и Котика этот год должен был стать поистине особенным: свадебным.

— Замуж — только весной! — твёрдо решила Лида. — Может, в мае? Чтобы цвела белая сирень и наш соловей пел, помнишь его?

И вот наступила весна: утро встречало свежей прохладой, почки на деревьях лопались, не в силах сдержать ликующую энергию молодой зелени. Небо было пронзительно-синим, словно после долгого дождя.

Хлебные караваи благоухали так же аппетитно, и Лида, вдыхая их аромат, незаметно, чтобы никто не видел, тихо крестила их — лёгким движением пальцев в воздухе.

Безусловно, она была образцовой комсомолкой, но почему-то была твёрдо убеждена: чтобы хлеб получился вкусным, пышным и с золотистой корочкой, его нужно благословить. Так же незаметно и тихо она перекрестила Котика в августе сорок первого года. Он был полон воодушевления: наконец-то отправлялся на фронт.

— Вот увидишь, Лидок, едва я попаду на фронт, война тут же закончится. Я же везучий.

— Не уходи. Останься со мной, — рыдала Лида. — Как я смогу без тебя? Я ведь обещала быть для тебя самой лучшей женой и самой замечательной мамой.

— Всё будет, моя хорошая, всё сбудется, — успокаивал Котик. — Просто подожди немного.

Он вырвался из её объятий, будто оторвал от себя. Ушёл, не оглядываясь, чтобы самому не дать волю слезам. И не увидел, как она крестила его удаляющуюся фигуру.

Полетели письма — заветные фронтовые треугольники. Приходили они с большой задержкой, но самое главное — они приходили. Котик писал, что жив, что сражается с фашистской нечистью, что помнит свою Лидушу и тоскует по ней, своей лучшей на свете жене.

Каждое письмо-треугольник зачитывалось до тех пор, пока бумага не истончалась. Лида перечитывала его вечерами, по утрам, читала вслух маме, детям во дворе, коллегам на заводе, Томке. Ночью клала под подушку, днём носила в кармане. Только когда приходило новое послание, предыдущее бережно убиралось в деревянную шкатулку.

И по сей день все эти письма, до единого, хранятся в той самой шкатулке, перевязанные голубой ленточкой. Сколько раз бабушка Лида перечитывала их за долгие годы? Тысячи. Чернила выцвели, а где-то и расплылись от слёз. Но она помнила каждое слово наизусть, как помнят лица самых родных. «Лидуша, Лидок, люблю, лучшая жена, мой ландыш, моя весна, златоволосая девочка», — словно издалека слышала бабушка Лида эти тёплые слова. И ей уже с трудом верилось, что вся эта бесценная россыпь нежности адресована ей. Где та хрупкая, доверчивая девочка, беззаветно влюблённая в своего юного мужа? Где те соловей и белая сирень… Каждую ночь бабушка Лида вновь и вновь пыталась вычленить из вороха воспоминаний самые сокровенные.

«Мои трудные дни», — думала бабушка Лида. Она не называла их даже страшными, лишь трудными. Умерла мама. Любимая старая школа была разрушена бомбёжками. Постоянно терзало чувство голода, но ни единой крошки хлеба Лида, эта «хорошая девочка», не съела в своём цеху. Ведь каждая крошка могла спасти чью-то жизнь. «Всё для фронта, всё для Победы», — шептала Лида. И, оглядываясь, чтобы никто не видел, тихо крестила хлеб, отправлявшийся в печь. Ночами они дежурили на крышах. А затем была работа в две смены. Но были и светлые моменты. Редкие письма от Котика. Подруга Томка. Как же хорошо иметь рядом искреннюю подругу, которой можно доверить все свои мысли.

Поздней осенью сорок второго года Лида возвращалась домой после смены, измученная голодом и усталостью. Внезапно раздался гул самолёта. Люди на улице в панике бросились искать укрытие. Рядом с Лидой, за невысоким деревянным забором, лежали незнакомые друг другу прохожие: тяжело дышащий пожилой мужчина с одной ногой, женщина с младенцем, а между ними — Лидочка.

— Тише ты, — шикнула женщина на старика. — Слишком громко дышишь!

Старик не успел ответить. Прогремел оглушительный взрыв. Двухэтажный дом рухнул, забор разлетелся на щепки. Рядом с Лидой, неподвижные, лежали два тела: одноногий старик, чьё тяжёлое свистящее дыхание уже никого не потревожит, и женщина в цветастом платке, прижимающая к себе младенца, словно Мадонна. Обезумевшая от ужаса, Лида вскочила и бросилась бежать. Но вдруг услышала тонкий писк, плач малыша. Он был похож на писк мышонка.

Лида заставила себя вернуться, чтобы вызволить младенца из окоченевших рук женщины. Малыш сразу замолчал и серьёзно смотрел на неё, хмуря светлые бровки, морща носик.

— Сейчас, сейчас, маленький, пойдём домой, — прошептала Лида. — Я стану для тебя самой лучшей мамой на свете.

Как много было таких детей в те военные годы — сирот, потерявших своих близких. Лида записала малыша своим сыном, дав ему имя Константин. Котик-младший.

Обо всём этом она, конечно, подробно написала Котику-старшему. О том, что по воле судьбы у них теперь есть сыночек. Что они, Котик и Лидочка, очень сильные люди, и, безусловно, всё у них сложится хорошо, и свои дети тоже появятся после войны. Она также сообщила, что сейчас с Котиком-младшим уезжает в эвакуацию, им представилась возможность отправиться в гостеприимный и тёплый Ташкент. Как только они обустроятся, она сразу напишет новый адрес.

Отправить письмо Лида попросила свою верную, как ей казалось, подругу Томку. Но Томка отправила своё письмо. Константин Скворцов получил это известие от лучшей подруги Лиды прямо перед решающим боем.

В письме говорилось, что Лида не дождалась его и даже не решилась рассказать о своей измене. Что она родила здорового мальчика и уехала с ним и с новым мужем в Ташкент. А она, Томка, всегда, всю жизнь любила Костика. Томка будет ждать его с преданностью, что бы с ним ни случилось — даже если он потеряет руку, ногу, или обгорит, она примет его любым. И из Москвы она никуда не уедет, её адрес останется прежним.

Тысячи раз прокручивая в памяти череду событий, бабушка Лида вновь натыкалась на роковую ошибку. Зачем она доверила Томке отправить то письмо?

Об этом, казалось, спрашивал её с портрета Котик, сурово хмуря свои знаменитые «разлётные» брови.

— Я ведь думала, она моя подруга! — оправдывалась Лида. — Да и она не знала, что ты перестанешь беречься. Думала, что достанешься ей. А ты вон как… И ты тоже виноват, Котик.

Константин Скворцов, получив это страшное известие, бросился под пули, на верную смерть. Он стал героем, посмертно награждённым. Позже Томка покаялась перед Лидой, рассказав всё: о своей безответной любви к чужому мужу, о мучительной зависти, о том, как отправила свою лживую весть, оформленную как фронтовой треугольник. Лида простила её. Теперь у них с Томкой была общая, невосполнимая потеря. Одно горе на двоих.

Но у Лиды оставался Котик-младший, её сынок — Константин Константинович Скворцов.

После окончания войны выяснилось, что фотографий воина-героя почти не осталось. Лишь тот крохотный, затертый и нечёткий снимок, на котором с трудом угадывались черты лица. Не сохранилось и совместных фотографий счастливых, молодых Котика и Лидочки. Но фотограф Вазген исправил эту несправедливость, создав портрет, который, быть может, и не был абсолютно точной копией, но хранил их образ.

Годы пролетали в трудах, страна восстанавливалась после разрушительной войны, люди вновь работали и строили планы. Жили. Гагарин совершил полёт в космос, преодолев земное притяжение. Москва росла, прокладывались новые линии метро, молодые девушки красили губы и спешили на свидания, обещая стать лучшими жёнами, а великий город праздновал День Победы, и снова благоухала сирень, и до рассвета в кустах заливался соловей. Неужели тот самый?

Котик-младший вырос. Он женился на своей однокурснице Лене, и у них родился весёлый малыш Пашка.

Веснушчатый носик, рыжие конопушки по всему лицу.

Пашка обожал приходить к бабушке Лиде, забираться с ногами на её кровать и подолгу рассматривать портрет Царевича с Царевной. Он постоянно искал сходство со своим героическим дедом, и Лиде всякий раз не хватало мужества рассказать, что Котик-младший был приёмным, неродным сыном.

Но разве можно назвать их неродными, Котика-младшего и Пашку? Они были родными по духу, кровными по любви — роднее некуда.

Прошло более полувека. Бабушки Лиды давно нет в живых; она унесла свою главную тайну. Исчезла и обманщица Томка. Недавно скончался Константин Константинович, известный физик. А что же Пашка? Разбирая отцовские бумаги, он случайно нашёл среди научных рукописей тот самый портрет, который так любил рассматривать в детстве. Он и Она, Царевич и Царевна, с бровями, словно крылья ангелов, и прямым взглядом. Котик и Лидочка.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Острая жалость, глубокая любовь пронзили сердце, словно укол.

Павел Константинович подошёл к окну и резко распахнул его. В комнату ворвалась майская свежесть — ароматы цветов, сирени, чьи-то ландышевые духи, влажный ветер и тихий девичий смех, доносящийся издалека. В кустах послышалось пение соловья.

Ничто не исчезает бесследно; жизнь продолжается.